Жизнь Валентины. Автобиография

Опубликовано: 19.01.2013 / Автор: / Категория: Свидетельства / Отзывов: 13

 

Здравствуйте!

Сегодня многие факты строгого и трепетного отношения Валентины Леонтьевны Сухаревской к делу Учителя незаслуженно забыты. Чего греха таить, последние годы ее авторитет сознательно разрушали. Часто это преподносилось так, что сейчас, мол, другое время, и оно не требует той стойкости, требовательности, верности. А по-моему, ее отношение к делу и сегодня остается чуть ли не единственным настоящим примером служения, о котором так много говорили. Учитель высоко ценил самоотверженность Валентины, говорил, что она – «моя душа», что «нас двое в Природе».

Именно при Валентине Леонтьевне в Доме здоровья были заложены те основы, на которых возникло и ширилось движение. Особенно поражали ее трудоспособность, строгость, и в то же время огромная отзывчивость, понимание людей. Впереди себя она всегда ставила Учителя, а о себе говорила: «Я ничто, никто, и звать никак».

Предлагаю вашему вниманию автобиографию Сухаревской Валентины Леонтьевны. С целью улучшения читаемости и восприятия разговорного стиля, текст публикуется с небольшими сокращениями и минимальными правками. Особое внимание стоит обратить на особенности употребления союза «где», благодаря чему строка из Гимна «где люди возьмутся на этом Бугре» обретает несколько иной смысл. В диалектах Восточной Украины «где» часто одновременно указывает на место, время и некоторые причинно-следственные обстоятельства.

Полезного чтения. Администратор сайта.

Я родилась в 1911 году 19 февраля. Родители мои: отец – рабочий, кузнец, 1870 года рождения, мать – крестьянка, родилась в 1876 году. Фамилия моя Галущенко Валентина Леонтьевна, место рождения село Шарапкино Ворошиловградской области, Свердловского района, Садовая 178 (это километров 6 от хутора Кондрючий).

Окончила четыре класса сельской школы. Да и то кончала я ее все время так: как только весна, то надо пахать да сеять… Детей нас было в семье 17 человек. Я от этого края десятая, а оттуда – седьмая по счету. Но я не скажу, что у нас не было чего есть. Отец у нас был кузнецом, а мать – крестьянка, она сеяла, пахала, по хозяйственной части много работала. Все у нас было. Отец был честнейшим человеком, за что ему княгиня Юсупова в четвертом году подарила дом. В тот день, как ключи получил, у него родился сын Николай. Правда, в доме ничего не было. Отец принял решение поехать к княгине Юсуповой в Петербург, чтоб она дала помощь для обстановки дома, где она ему отказала. Но зато назначила она ему пожизненную пенсию в размере 100 рублей.

Отца не стало в 25 году, мать ушла моя в 53 году. После ухода отца, мать так и продолжала жизнь крестьянскую: держала лошадь, волов, коров.

У нас в Провалье – был военконзавод, где на 1 мая в 1929 году я участвовала в соревнованиях. Когда я пошла по заезду на скачках, мой конь споткнулся, и я упала. Я потеряла сознание, где на третий день только смогла открыть глаза. Из девчат я там одна-единственная была, где мать всегда меня упрекала: «Если бы ты не была такая лихая, так у меня б и горя б столько не было. Одна ты мне принесла его больше, как все 16 моих детей».

Я всегда слышала бесконечные упреки от матери. Хотя в молодые годы была очень лихая, и никогда мать никого не посылала – только меня. Волов отогнать – она меня будит, по хозяйству что-то – «Где Валя?». На работе я была уже в 25-м году, зарабатывала больше всех мужиков. На стройке работала, где строился завод – сейчас «Партизан», а тогда был «Голицын». Я перевозила –сколько бы ни пришлось – цемента, песка, извести. Страшно меня уважал прораб, он мне все по моим силам давал, но я успевала на все бригады. На собственных лошадях подвозила материал для стройки с путей. Вагоны приходят – и я оттуда возила. Всегда спорилась с прорабом и с конторою, где все мужики говорили: «Ця погана дивчина заробляе бильше всих». Кроме меня никто накладные не проверял.

Сколько я зарабатывала там, я и сегодня не знаю. Все это мать получала. Даже после работы, если кому надо было то ли на станцию, то ли со станции – я и там успевала. Пойду, перевезу, да и заработаю еще денежек. Мама говорила: «Ты этими деньгами сама управляйся». Но зачем? Все отдавалось матери. Когда приезжала домой, она мне поставит еду, сижу на койке, не успею и поесть, как уже сплю. Она или сама подходила, или кого-нибудь посылала смотреть – живая или нет. В каком положении легла, в таком и встала.

Если бы вы знали, как меня боялись ребята – как огня. На шахте многим хотелось со мной познакомиться. Но в это время могло быть мое знакомство с ребятами только через соседа Костю, если я захочу. А так чтобы ко мне кто подошел – да боже сохрани, никогда и ни за что.

Но все это было еще до болезни, до 1929 года, до скачек на военконзаводе… Был хороший у нас быстроходный конь, звали его Киргиз. На всех маневрах, на всех репетициях отличнейше все проходило, но когда я на 1 мая пошла по заезду, он споткнулся, и я упала. Потеряла сознание, привезли меня домой, положили. На третий день, когда я открыла глаза, увидела: сосед Марк Степанович стоял надо мной, мой родной старший брат стоял, стояла мать и плакала, и фельдшер Максим Яковлевич Кулак – очень хороший был человек.

Но у меня в то время в глазах был туман и туман. Я без конца спрашивала: «А солнце сегодня есть? А почему туман?» В 32 году случился первый припадок пилепсии (эпилепсии). Она не дает большого поражения организму, но после нее вялость до невозможности. Поначалу такое бывало раз в год, потом чаще.

В 34 году вышла замуж за старшего ветеринарного работника из совхоза «Калинина». Он сам фельдшер был, а исполнял обязанности врача. После замужества припадки стали чаще. Столько моя мать горя со мной приняла – куда только не возила меня! Все больницы, все села, все деревни, где она могла. И вечный был от нее упрек, что 16 не принесли ей столько горя, сколько я одна. Даже сказать нельзя было: «Мам, я не виновата в том, что заболела». А она мне скорее упрек: «Не была бы ты такая лихая, этого б не получила!»

А работала я учетчиком в совхозе Калинина. И тут бесконечные пошли у меня болезни. Мы переехали на хутор Кондрючий (Боги), купили там себе хату, где я сейчас живу. А болезни все чаще. Припадки кончаются, начинается менингит. А тут еще тромбофлебит, а тут еще радикулит, и все в кучу собирается. Одно не успеет уйти, как другое пришло.

Работала я уже на молокозаводе сливачем. Во время погрузки продукции случилась со мною неприятность, где меня сразу в больницу, и тут же сняли с работы. Дома, если есть кому, подержать меня во время приступа смогут, а если нет никого, то бьюсь до тех пор, пока не закончится он. И окровавленная была, и какая ты хочешь. И с чердака падала, и с веломашины. Где только тебя настигнет, там я и падаю. Эпилепсия не дает о себе знака, неожиданно нападает. А менингит – пожалуйста, я всегда знаю, когда он подступает.

Поехала я на базар, повезла продавать, что там нацепляла. Только въезжаю на рынок, и тут прямо в воротах – хлоп! – и упала. Побежали, сказали моим родственникам (там же их полное Шарапкино), те посбегалися. Приходит одна женщина и говорит: «Никто ей не поможет, кроме одного человека, который ходит лето и зиму в одних трусах. Живет он в Красном Сулине, где он меня спас в жизни». Ну, тут сразу брат взял адрес у этой женщины. Мы поехали туда, а дело было в 50 году, Учитель был уже забран на испытание. Я отказалась от всех микстур, от всех порошков (тогда были порошки, не таблетки).

А болезнь не останавливалась. Я связалась с его женой, сыном и снохою и попросила, что когда Он только явится, чтоб мне об этом сообщили. А тут я уже и в больнице не принимаю уколы, мне все хуже и хуже. И нет покоя никому – ни мужу, ни матери, ни даже кошке.

Организм у меня был такой слабый, что я ничего в руках не держала. Пойду корову доить, подою как-нибудь, стану цыбарку подымать, а она у меня выскакивает из рук, то я ее тяну. А если глечик молока налила, то я – как никого нет, а надо вынести – стану нести, обязательно упущу и разобью. А тарелок сколько я перебила! Спасибо тебе, моя дорогая мамочка, что пополняла. А если б муж мой узнал, сколько я перебила посуды, то о-о-о! Какая там мне жизнь была бы!

Во время припадков обычно никуда не ходила. Но однажды посадили бакшу, и мне надо было обязательно эту бакшу прополоть. Я соседку и прошу: «Никитична! Подоишь корову мою в обед, а я поеду, там всего 10 соток. По-быстрому их потяпаю и приеду». Поехала. Но туда ехать же по обмежку, не по дороге. И тут – хлоп! – меня накрыло. Когда я уже очнулась, была вся избитая, в крови. Идти не могу, пройду пять шагов – и сяду. Жалко веломашину бросить. Посижу-посижу, опять иду.

Мой муж с работы явился, а соседка говорит: «Наверное, горе случилось с Леонтьевной. Поехала с самого утра, и до сих пор ее нет». Он пошел меня встречать. Он знал это место, где я буду. Нашел, он меня там, на обмежку, посадил на веломашину и приволок домой, избитую, где тут же следом – менингит. И этот мне гостинец очень дорого обошелся. При менингите боль бежит по позвонку, бьет в затылок, бьет в виски, и выходишь из строя полностью. Если идут часы, если окна не закрыты, или кто-нибудь шагает по полу – все молотом отзывается в голове. Гарантия – две недели проваляешься. Если все тихо, то четыре-пять дней – самое большее – и я могу уже вставать и работать.

В 54 году получаю я весточку: «Учитель приехал 7 января» (на день рождения Ульяны Федоровны). А тут гостей понаехало, особенно со стороны моего мужа, детей полная хата. Но меня никто удержать не в силах, я только: «Поеду, и все!». А температура выше 40 градусов. Тут у нас на хуторе баптистская «коммуна» была. И эта «коммуна» собирается ехать к Учителю: Пономарев Марк Иванович, Иван Гордеевич Похвала, Парамоновна – его жена, Александр Васильевич Брыжанев и Агафья Ивановна Сенина – и они меня с удовольствием направили в Сулин.

Приехали мы в Сулин, здравствуемся. Учитель знает этих людей, а меня – нет. Я была не молящая, ни в кого не верила, не дружила с баптистами, я в эту комедию не верила. И когда ехала к Учителю, то я и не думала, что Учитель меня сможет принять, такую преисподнюю. И я ему сразу говорю: «Учитель, ты меня наверно не примешь. Я же не молящая, ни в кого не верю. Я своей матери говорила, что если умру, то чтоб попа не было, если буду замуж выходить, то чтоб меня не венчали, чтоб я в этой комедии не участвовала… Я насмотрелась, когда еще девчонкой была, как все это делается. Хотя мать и говорила, что я тебя рогачом заколю – ты многознайка. А я говорю – чем хотите, тем и колите. Сама от нее сбежала». А Учитель говорит: «Дак ты ж чистый сосуд».

И стала я отвечать на Его «Что у тебя?»: да ж у меня, вот, припадки. Посмотрите: и руки побитые, и ноги побитые. Да еще менингит, да еще тромбофлебит, да еще радикулит. Я, Учитель, уже много лет не нагинаюся. Я только приседаю, когда мне надо что-то сделать. А разуваться – я много лет не разувалась. Это было невыносимо для меня стать босою ногой на пол. А Он мне говорит: «Разувайся». Я разулась, Он мне помыл ноги, вывел на снег. Тогда было много снега! Там у них во дворе столик стоял. Он меня кругом столика обвел, и мы зашли в хату.

Вошла, стою, а Он у меня спрашивает: «Как тебя звать?» – «Валентина». «Ну и как?» – «Да ничего» – «А ну нагнись». Я стала нагибаться, а у меня ничего не болит. Я и так, и сяк, и этак – никакой боли! Мне так стыдно стало, даже окружающие заметили, что я была красней рака. Ну, говорю: «Учитель, родненький Учитель, я наверно всю жизнь придуривалась». А Он отвечает: «Да нет, не придуривалась ты. Идем еще».

Он меня повторно повел, и опять уже три раза обвел кругом этого стола, завел в хату, полил мне ноги холодной водой и сказал: «Два раза в день, утром и вечером, мыть ноги. Не плевать, не харкать, глотать, как продукт. Подать бедняку обязательно от своих трудов, сколько ты сможешь, не пожалей. Попроси у всех прощения в своем хуторе, как приедешь домой, не пропуская ни одного дома». А я говорю: «Учитель, да я прожила так свою жизнь, и как будто бы ни в чем не виновата…». А Он мне говорит: «Я тебе сказал», – развернулся и ушел.

Через время приходит и спрашивает: «У тебя мать и свекровь была?» – «Была» – «А как же ты к ним относилась?» – «Хорошо. Покупала, что там надо: чи юбки, чи сапоги, чи черевики, чи платки, я им поровну делила. Учитель, ты меня извини, но у моей матери всегда было больше». – «Ну, а насчет самогоночки как?» – «Учитель, родненький Учитель, да я ее столько перегнала, больше, как московский Центроспирт. Как только какое мероприятие или еще что-нибудь, так тут мох и трава, финка крива». – «Ну, а дети у тебя есть?» – «Нет, Учитель. У меня детей нет. Я сама взяла чужих. Ребята, – братья его – уже позаканчивали институты и работают, в армии были, уже поженились. Сколько я могла, столько и помогала. Отдала все, что смогла. И девочка сейчас, Учитель, у меня есть. Она в институте, в Ростове учится». – «А как ты к ней относишься?» – «Да нехай она вам сама, Учитель, при встрече скажет. Я ж матерью никогда не была, и не понимаю, как это хорошо, а как это плохо – и кричу. Драться-то – нет, я от природы не дерусь».

Пришло то время, поехали мы домой, зашла я с самого края – тогда у нас была одна улица – и в каждый двор зайду, поклонюся, извинюся, попрошу прощения. Для людей это было дикообразно, где сосчитали меня психически ненормальной… Муж ушел с работы, ему уже доложили, что твоя Леонтьевна свихнулася, ходит по хутору, просит прощения. Но он на меня не набросился. Легонько обошелся со мною, знает мою эту тяжелую болезнь, которая вселилась в меня, только спросил: «В чем дело?». А я ему сказала, что так мне сказал Учитель, и я выполнила волю его для того, чтоб у меня ничего не болело.

Утром я его проводила на работу. А у нас раньше не было заезжей дороги на хутор. Мы все сами приготовляли: у нас и мука, и уголь, и сахар свой был. Зимой всё заметало. Только узенькие дорожки, да палки натыканы, чтобы во время пурги не заблудиться, идучи с работы.

Слышу, собаки гавкают. Думаю: «Да кто ж это тут такой?» У нас в такое время года никого чужого не бывает. Вижу, идет какой-то здоровый мужик, на нем надет зеленый плащ, такой уж ношеный, и дубинка в руках. Я подхожу к нему и спрашиваю: «Что вам тут надо в хуторе?» А он мне говорит: «Да вот я проездом, и у меня на билет копеечки нету. Я зашел на хутор попросить». Я говорю: «Подождите, я сейчас». Пришла, схватила что было, и обратно помчалась. Отдала ему. Он так в руку зажал, сказал мне «Спасибо» – и я пошла.

Добежала до калитки и думаю: «А куда ж он пойдет еще?» Оглянулась, но его нет нигде. Налево, направо – никого! И больше я его не видела. Года за три до своего ухода Учитель сказал: «Валентина, потому ты получила, что выполнила все. Помнишь, когда я тебе говорил – нищему подай, так то ж был Учитель». «Да я догадывалась, – отвечаю Ему, – но я у тебя как у Учителя не могла спросить».

Потом я передала Учителю большую благодарность, не сама отвезла, а через Парамоновну. В то время я уже летала, и нагибалась, и все делала, и все переделала, и так далее, и тому подобное. Когда я поехала к Учителю, он получил эту самую дань, которую я передала, и говорит мне: «А твой муж об этом знает, что ты мне передала?». Я сказала: «Нет». – «Так вот что я тебе скажу: ты сейчас же поедешь домой и все скажешь мужу. Или эту дань забери и вези обратно домой».

Я приехала домой и говорю мужу: «Что у меня было – я все Учителю отдала». – «Как? Поезжай, забери!». – «Не поеду! А хотя поеду, но забрать – не заберу!» И за эти средства пошел у нас боевой сыр-бор. Потом он немножечко остановился. Учитель приехал к нам. В совхозе были большие неприятности – на скот напал лишай. Учитель сказал моему мужу: «Скажи своему директору, чтобы он выделил из фонда колхоза 50 рублей и отдал бедному для того, чтобы этот лишай не стал поражать скот. Только с душой и сердцем». Муж сказал директору – тот стал смеяться. Мужу моему было очень неприятно, и он для проверки отдал свои собственные деньги, коль на такие мероприятия у совхоза не нашлось средств. Через время, как будто бы рукой сняло этот лишай с животных. Но муж не признал помощь Учителя. Он говорил потом, мол, я трудился, я их мазал, я их туда-сюда. Даже Учитель спрашивал: «Дак почему же, Иван Михайлович, до сего времени столько лет мазал – ничего не получалось, покамест не попросил Учителя, и не сделал то для дела, что нужно?» И на козе не подъедешь – так стал меня к Учителю ревновать, и тут же за эти средства вспомнил: «Привези их домой, и все!».

А я ему говорю: «Ваня, сколько я трудилась, сама эти средства заработала, твоих же я не брала. Они лежали у нас по отдельному: твои – у тебя, а эти – общие и мои». Так и с хозяйством. У нас был большой сад, одних вишен было 100 корней, да и яблонь столько же. Да пчел 32 колодки было, да ещё и сама работала – без премий ни один год не оставалась на молокозаводе. Так что его средств я нисколько не касалась. Но все равно, он настойчиво требует: «Положи на место деньги». Я сказала: «Нет! Прошу прощения, что без твоего ведома отдала. Да разве тебе, плохо, Ваня, когда я не болею? Ты посмотри, я и нагинаюся, и разгинаюся, и уже начинаю в руках посуду держать, и корову дою, и молоко цежу – я же все делаю. Дак что для тебя дороже – средства или моё здоровье!.. Я бы никогда не посчиталась, если бы это было для тебя. Чтоб я потребовала обратно – никогда. Те средства никогда мне не принесли здоровья. Ты знаешь, что моя мать объездила всех бабок и дедок, и всю медицину, и куда б она только не кидалася, но без копейки её нигде не принимали, где она не требовала их от тебя. Прости меня еще раз, я тебя прошу! Все будет на месте, в особенности, когда будет здоровье. Ты же хорошо знаешь, что я никогда не присяду, не просижу бездельно. У меня никогда не было время на разговоры с женщинами, кроме как «Идем доить коров!»»

Не простил он меня. «Как только поедем в Сулин, пускай он отдаст мне эти деньги». – «Так я скажу тебе, Ваня, все равно эти деньги не заберу. Я давала их в знак благодарности за мое здоровье! Сколько меня лечили – ровно 20 лет! Припадки у меня начались сильные в 34 году. И по 54 год никто меня от них не избавил, кроме Учителя. Прошу прощения, я здоровая. Ни одни средства не освободили от болезни». – «Нет, поехали! Я у сякого-такого-растакого заберу деньги!» – «Поехали!»

Поехали мы с ним вместе к Учителю, поздоровались, и тут началось: «Отдай деньги!» – стал мой муж требовать у Учителя. А Учитель говорит: «Какие деньги?» – «Да вот, она тебе привезла». – «Так она же привезла. Пускай она скажет, чтобы я отдал – я ей отдам. А я у тебя их не брал и тебе я их не отдам». – «Как? Я – хозяин!» – «Совершенно правильно, ты – хозяин, но я же не говорю, что ты не хозяин. Ты – хозяин, но не ты мне деньги давал. Давала жена, ну и пусть скажет!»

Муж на меня, значит: «Говори! Пусть отдаст!» – «А я, Ваня, тебе еще давече сказала: никогда я не верну назад, что кому отдала. Я буду так, как мой дедушка с совестью! Но с бесстыжими глазами я не буду жить и ходить среди народа по белому свету – никогда не возьму!» – «Ну вот, я их не присваиваю, – Учитель говорит, – но только отдам ей». А я стою и настойчиво говорю: «А я их никогда не возьму, потому что я их отдала».

Сколько мы не возились, ни с чем и приехали домой, и он меня опять начинает тормошить: «Привези деньги, я с тобой жить не буду». – «Не живи!» – «Ну, давай разводиться». – «Давай! Я от тебя ничего не требую. В чем стою, в том и уйду, но я деньги забирать не буду». – «Идем в Совет». – «Идем!».

Пошли в Совет. Все люди же знали, что мы жили как жили, и вдруг сегодня разводимся. Написали акт, свидетели, я расписалась, что ничего от него не требую, одела фуфайку старую, платок на голове какой, резиновые сапоги, ситцевое платье – с этим и ушла.

Пошла я к Учителю, а Он мне и говорит: «А кто же тебе давал право разводиться? Это не Учителев поступок разводить людей.» – «А как же я не разведусь? Как же я могу жить в то время, когда муж не хочет меня простить? Зная его жадность, он никогда не простит. Но эти ж средства-то мне здоровье не дали, а ты ж один единственный, Учитель, дал мне здоровье. Его получку я никогда не брала. Он же старший ветеринарный работник в совхозе неплохой, где он за душу государственного скота отдавал сам себя. Никогда его дома не было, кто же эти средства наживал? Я отдала общее и свои трудовые деньги. Никогда их обратно не возьму. Он меня не простит, я вынуждена уйти».

Учитель меня определил в Москву к зам. министру по приборостроению Баркалову Алексею Петровичу. У него случилась неприятность со здоровьем, он болел Паркинсоном, и я за ним ухаживала. Моей приемной дочери надо было еще два года доучиться там, и я должна была заиметь эти средства, чтобы квартирой ее обеспечить, равно как и всем остальным. Все это я выполнила до точности.

И в один день присылает Учитель письмо: «Валентина, мы едем с Яшкой (сыном Учителя) получать машину в Горький. Я тебя прошу приобрести масло СУ-2 для «Победы», хотя бы килограмм 20-30». Ну, я и постаралась. Были мы в Елино на даче. Поехала я в Подольск, зашла в лавку, где продают нефтепродукты. Масло СУ-2 есть, а брать его не во что. Спрашиваю: «Как же мне быть?» А мне заведующая этой лавочки и говорит: «Идите на рынок, там деды продают банки всякие». Я пошла на рынок да три штуки взяла по 20 кг – это 60 кг. Да они ж-то, эти банки, возле дедов-то не стояли. Пока они сходили домой, пока принесли их – время ушло. Я пришла в лавку, а заведующая ушла на перерыв. Пришлось ждать. После перерыва она мне налила в эти банки СУ-2. А шофер меня-то не берет – горючее, огнеопасно!

Пришлось мне зайти к другому шоферу, подъехавшему на остановку и говорить: «У меня вот три банки, я тебе за каждую плачу два рубля, довези меня в Елино, а там я как-нибудь досунусь». А он говорит: «Не положено». – «Ну, ладно, вместо 6 рублей, я тебе плачу 7 рублей!» Ну, он и согласился, привез меня в Елино, помог даже, ссадил меня. И я иду, а идти мне больше километра. И я пронесу одну банку, вертаюсь за другой, и так я дошла до дома, на эту дачу. Как я прихожу на дачу, встречает меня Алексей Петрович со своей мамой и на меня полное ополчение, что я очень много потратила время на покупку для Учителя масла СУ-2. Я им задаю вопрос: «А кому же я это все брала? Себе? Родственникам? Я же это для Учителя по телеграмме все купила. Они ж получают машину в Горьком и заедут за этим маслом, где его в это время нет нигде». Дело было в 57 году.

Ну, здесь как раз приехала моя приемная доця, и там женщина Марья Матвеевна, они слышали нападения на меня за то, что я потратила много времени. Получивши машину, Учитель на третий день заехал за маслом, и они ему рассказали. Приехал Учитель домой и дал мне телеграмму, чтобы я ехала из Москвы. Я приехала сперва в Сулин, а потом меня Учитель послал, чтобы я попросила у своего мужа извинение и перешла к нему жить, если он меня простит, что и получилось. А он уже женился, неоднократно. Но когда согласился, тут же сказал подруге и она уехала.

Прошло не больше месяца, мой муж мне заявляет ультиматум, чтобы никакой ивановщины и его дела тут не было. Я говорю: «Как?! Здоровье – хорошо, а дело его – нехорошо? Да для меня это дело является святостью, для меня Учитель – муж, брат, мать, отец и Бог, по делу моего здоровья». А он мне встречный вопрос: «А кто же я как Иван Селиван?» – «Ты мой муж. Я ж не могу тебе отдать то должное, что отдаю Учителю по делу, по послушанию, по выполнению его Идеи, найденной в Природе. Ведь у меня не было ни одного припадка, ни менингита. Я лето-зиму купаюсь в копанке, в речушке. Так теперь что, опять мне вертаться к своим этим неприятным болезням? Никогда и ни за что!» – «Уходи!» – «Уйду».

И тут начинается сыр-бор, всякие суды. Выгнал он меня, но здесь по суду мне выделили кухню летнюю, и я в ней жила. Потом он начал всякую глупость делать: то ее разваливать, то травить пищу, прочие неприятности. Где я бросила это все и ушла из дому к своей сестричке. А в это время мне уже надо было отстаивать свое жилье, где был оформлен суд, и судили меня ровно 15 лет. Все делили это самое имущество.

Но я всегда ездила к Учителю. Как Учитель едет в Москву, всегда меня приглашал. В одно прекрасное время я в суде говорила истинную правду о том, что меня Учитель восстановил, поставил на ноги моё здоровье, за что меня заперли в психиатрическую больницу, у меня и документ есть. Это было в 60-х годах. Вышла я из психиатрической больницы, у меня ничего нет, и на работу меня нигде не берут, как касается дела подписки психбольницы. А жить-то чем-то надо. Дали мне вторую группу без права работы.

А в это время Учителя забирают на четыре года в психиатрическую больницу. Забрали его в Бобренцах Кировоградской области, потом перевели в Одессу, из Одессы перевезли в Москву, из Москвы – в Казань. Из Казани его передали в Новоровенецк, где я поехала с Брыжаневым Сашкою его навестить. А Он кричал из двора больницы, изолирован был: «Валентина, спасай!» А чем я могу спасти? Ничем. Прошу своих ребят: «Давайте, как-то, что-то, общими силами…» Помогли во всем. Эта помощь от нас упиралася в средства. Когда сосредоточились маленькие средства, то я пошла к заведующей психиатрической больницы и хотела ей дать конвертик. По своему, может быть, и незнанию, но у меня ничего не получилось, она так орала на меня и сказала, что сейчас же придет милиция. Я оттуда ушла и у работников психбольницы узнала ее адрес. Рано утром я приехала на Первогуховскую к ней на квартиру. И здесь стала ее просить-умолять, очень долго ее умоляла. А она все интересовалась – кто я такая? Я сказала, что сестра жены, что она больная женщина и некому иметь ходатайство, хотя есть и сын. Ну, в процессе разговора я маленькое свое дело сделала, Ему там стало чуток полегче… Стали свободно к нему ездить на свидания, передачи принимать, до тех пор, пока и не выпустили его с больницы.

Учителя освободили из этой больницы, когда и я была освобождена – мы как-то одновременно вышли. Он был еще в Казани, а я была в Бирюковской психбольнице за свое поведение, что я поступила так: бросивши дом, бросивши хозяйство, которое наживалось годами. Но когда у меня решили брать пункцию спинного мозга, то сестра моего мужа поимела ходатайство за меня, чтобы не брали пункцию. И сказала она моему Богом данному зятю. Хотя у меня своих детей не было, но все равно, он пошел в защиту меня, и пункцию не брали. А повезли меня на консультацию в Ворошиловград к профессору Первомайскому, где там было очень много врачей – 11 человек меня консультировали во главе с профессором. Я им все рассказала, что я была 20 лет больная, что я на скачках получила эту болезнь, где мне Учитель дал свой совет и уже я много лет не имею ни одного припадка. Рассказывала я стихи Учителя, рассказывала метод Учителя, и никто на меня не обратил внимания, и говорила им, что у меня никакой болезни нет. Именно за это дело муж меня и не простил, выгнал из дома. Я просила, чтобы мне дали такую справку, чтоб я могла поступить на работу, потому что я не привыкла всю жизнь чьей-то помощью пользоваться. Я люблю сама зарабатывать, чтоб свободной быть от всех и всего.

Ну, они мне пообещали, и прислали 2-ю группу без права работать, где я опять остаюсь ни с чем. Пойду поступать на работу – принимают, покажу документы – не принимают. Потом каким-то путем меня взяли сторожем в ночное время, и с тех пор я пошла работать. Дежурила я в яслях в городе Свердловске Ворошиловградской области, потом 12 лет санитаркой ночной в поликлинике. Откуда я пошла на пенсию. И сейчас я нахожусь на заслуженном отдыхе, получаю 57 рублей. Получала 50, но мне добавили. Спасибо, мне хватает. Да я не имею ни в чем никакой нужды: хожу босая летом и зимой уже 33-й год, две рубахи не имею – у меня одна. 108 часов в неделю я не кушаю – поэтому всего вполне хватает, еще и остается. Никогда не обижаюсь и не жадничаю, что чего-то нет.

Потом приехал Учитель, уже его освободили из Новоровенецка после повторного отбывания. А тут пошли суды, с Хутора меня гонят, мол, я обезобразила хутор, что купаюсь и хожу босая, и общественным судом меня загоняют на Север, заставляют просить у всех прощения. Где я стояла, просила прощения – и сейчас не знаю, за что я просила, как будто бы ничем никому не обязана, но просить – просила прощения. Все суды нашей области пересудили меня – в Ровеньках, в Краснодоне, в Свердловске – по все той же причине: делят да никак не разделят нас с мужем, на личных делах. Сюда подключился его один родственник, потом второй, нагрелись от него. И все мы судимся. Но по правде, я ведь имею права на равную часть, как никак 30 лет с ним прожила. Вновь суд, опять откладывают дело для разбора, чи Бог его знает, чего они там делают. Когда мой муж умер, то судили вновь: и в районе, и в Ровеньках, и в Ворошиловграде, и бедному Учителю на несколько судов пришлось выезжать. Судят-судят – опять не получается. Все те, кто здесь не сеял, ни пахал, урожай хотят собирать.

Да так мне надоело все это, и судья говорит: «Вы должны заплатить 600 рублей». А у меня-то их нет. Когда со стороны люди говорят: «Леонтьевна, да отдай ты им, будь они неладны. Сколько ж это можно еще судиться?» Ну, заплатили, я им выплатила 600 рублей, и стала я здесь полноправной хозяйкой, в своей хате. Приезжает сюда Учитель с Ульяной Федоровной, своею женою, и говорит: «Нужно вот здесь, на этом месте, построить Дом для народа».

Ну, построить, так построить, стали думать – а как? Начало было такое. Сюда присоединил Учитель Пономарева Марка Ивановича, у них наличных денег было 500 рублей, и сюда же переехал Барабанщиков, у них было 300 рублей. В поликлинике я работала на две ставки – когда на замене, а когда, по совместительству. У меня там выходило когда 120, а когда 130 рублей. Еще у Марка Ивановича Пономарева было много картошки семенной, где пришлось нам брать договор в совхозе и сажать эту картошку, чтоб было на что строиться.

Ну, у Пономарева были еще пчелы да корова. Да и у меня уже выросла корова, отелилася, одоилася. Мы жили за счет коров – покупали на жизнь продукты, остальное шло на материалы для дома. Осенью выросла у нас хорошая картошка, мы ее продали. Строили я да Марк Иванович, и еще один наемный рабочий. В выходные дни я ходила и просила людей, чтобы помогли нам, где не отказывали в этом люди, спасибо им. На всякий материал у меня есть документ. Без документа я ничего и нигде слева не брала, все-все оплачено, все сделано как надо. Когда уже дом был достроен и выведены стены, и надо было нулевать потолок – не знаю, может еще где так есть, но у нас на хуторе приглашаются люди, те, кто помогает без всякого возмездия, что было и сделано.

Но я должна сказать, что те люди, на которых я надеялась, кто близкий был с Учителем – никто не пришел, за исключением Матлаева Петра Никитича с его женою и сестрою. Я думала: «Господи, ну на кого же надеяться? Как будто бы во вчерашний вечер всех обошла, и все пообещали, а сегодня нет ни одного человека. И вдруг встречаю одного парня: «Я приду». Другого, третьего… И собралось их 8 человек, где я всегда их вспоминаю и благодарю. Благодарности нет конца и края, и это дело так воздвигнули, как никогда, и этого забыть невозможно. А если я смогу забыть, так бесчеловечно это будет.

Дом построили очень быстро. В семьдесят первом – первый акт, первое число, первое заседание исполкома, все по первому числу было уделено властью. Мы начали работу в конце мая, а на первое января Дом уже был готов. Уже в первых числах 71 года Инвентарьбюро взяло его на баланс.

Когда Дом закончили, я подхожу к Учителю и говорю: «Учитель, уже Дом построен, можно мне перейти жить в этот дом?» Учитель на меня так посмотрел и прошел мимо – ни одного слова не сказал.

В этот Дом столько вложено труда: мы – я, Марк Иванович и этот наемный как основные, а все остальное – Петро Никитич Матлаев: все железяки, вся электрика, где была перестилка пола, он с Марк Ивановичем не отошел, все «от» и «до» сделал. И поныне он не оставляет этот Дом. Будь то канализация, будь какой-нибудь домашний недостаток бесконечный – безупречно, без всякого разговора он придет и сделает, за что он никогда не старается получить какое-то вознаграждение за его безупречный труд.

Забирают Учителя в Новошахтинскую психбольницу. Это произошло очень просто. Учитель ехал в Москву. С Ним ехали я, Петро Никитич Матлаев со своею женою. Поезд остановился, стянули Учителя с поезда. Так мало того, что стянули, да эти самые блюстители порядка в спину били и тащили. Наутро его выпустили, и он пошел домой. И тут же во второй половине его забрали из дому. Мы поехали его искать, и нашли его в Новошахтинской психбольнице, где были крайне жестокие условия для него – жестче быть не может. Даже зимой, когда порвалися трубы отопления, он лежал в единственных трусах на этой коечке. Ему было там холодно, и я повезла ему одеяло. Они приняли одеяло, но укрыться ему ни разу не дали.

И дошло уже до того, что Он гибнет, сердце работает с перебоями. Где пришлось умоляюще просить Его забрать под расписку. Но без главврача Ростова ничего не получалось. Туда ездили неоднократно Брижанев Александр Александрович и Матлаев Петро упрашивать Никагосову, чтоб она разрешила хоть на один день забрать Учителя под расписку домой, но не давали.

А потом отдали. Когда привезли домой, Он не поднимался. Мы его выводили на улицу, обливали водой, температура была выше градусника, и как-то мы его за ночь поставили на ноги. Всю ночь: на улицу – домой, на улицу – домой. Отходили Его, где Он давал завещание, где и как его похоронить.

Я вам расскажу как. «Если я умру этой зимой, поставьте меня под яблоней и обливайте водой, чтобы я замерз. А если, летом – положите меня. Яма чтоб была вырыта возле Ульяны Федоровны. И не ложите меня, а поставьте меня в яме». Ну, мы, сколько нас было, мы никогда б в жизни не поверили, что это такое зло может случиться, чтобы Учитель ушел.

Но когда Учитель наш, как бы сказать, воспрянул духом, – сердце его стало работать нормально (а то ведь совсем останавливалось) – то он послал меня за врачом. Где они, врачи, никогда не думали, что он есть в живых. А врач как приехал, да еще вместе с Учителем пил чай.

Ну, здесь опять же Учитель, стал ездить в Москву потихоньку… Клиенты, те, которые восстановили здоровье, приезжали к Нему. Он же добивался этой цели, чтоб людям жилось легко и хорошо. Куда мы не поедем: в Ростов поедем – обещают, в «комсомольскую редакцию» города Ростова – обещают. А писал Он свои тетради, умоляюще просил, чтобы напечатать. Они возьмут, пообещают. Мы поедем с Учителей, а там нигде ничего нет. Забирает, опять в другую редакцию идет. И так ездили-ездили – ни одна ростовская редакция не приняла его трудов. Пришлось ехать с этим в Москву.

Ушаков ему многое обещал, он жизнью и здоровьем своим был обязан Учителю, клятвенно обещал помощь, но ничего не сделал. Куда только он не обращался. Много было тех людей, которые раком страдали, и в свою очередь выполняли Его Идею, стали здоровыми. Хорошо знаю, что принял эту тетрадь для печати Борисов из онкологии, это я хорошо знаю. Он сказал, что мы рассмотрим дела, карточки и т.д.

Но никто ничего не мог сделать. Только запретили, чтобы Он никуда не ездил и не занимался своими практическими найденными в Природе делами. Власти сделали нападение на Него. На своей родине, в селе Ореховка Ворошиловградской области, Он отметил 25 апреля 78 года – день рождения выхода в Природу. Где там было множество хуторян и приезжих из Москвы – и взрослых, и детей. А на следующий год запретили. Приехали люди и не 10, и не 20 человек, а больше 200. Но вся областная милиция оцепила хутор и не дала ему отпраздновать 25 апреля.

И тут же потребовала с него расписку, чтобы Он никуда не ездил и к нему никто не ходил. А мне сказали, чтоб Его тут не было: «Кто он такой?» Ну, я ответила: «Ну, как же так? Жена, когда уходила, просила, чтобы я за ним ухаживала (Ульяна ушла в 74 году). Вы убейте меня, расстреляйте меня, повесьте меня. Вы меня знаете – я тут работала, я тут родилась, вы меня награждали, но я никогда не позволю, чтобы 82-летнего выгнать из Дома. Не потому, что у него хата есть, а потому что надо еще и присматривать за ним. И до свиданья». И ушла.

А прописывать – не прописывали. Не разрешали. А для того чтобы имел право тут жить, мало того, что прописаться, так еще надо и расписаться со мною. А когда расписали и прописали, дают ему условие, чтобы он был только возле двора, но дальше никуда! Учитель говорит Бабушкину: «Да почему вы Меня не проверите, какие я нашел качества в Природе за свои прошедшие годы?». И такой Учитель был возбужденный. А они разговаривать с ним не хотят: «Вот, распишись, чтобы дальше 30 метров от ворот – ни ногой!»

Когда они уехали, так Он плакал и говорил: «Оставить это я не могу – погибнет весь народ всего мира. А понять Меня никто не хочет. Куда же Мне бедному деваться?!» Потом вышел в сад, стал под яблоней и просит, я слышала это: «Матушка Природа, ты моя родная. Да ты же Меня родила, ты же Меня и поставила на этот тяжелый путь. Да освободи же Меня от всего этого хоть на час, хоть на минуту». Слеза за слезою у него лилась, где я ушла, я не могла видеть его такие тяжелые страдания и эти слезы. Потом Он мне сказал: «Я ее умолил. Она ответила: «Ты будешь в покое, а сделаю я все сама»». И после этого Он прожил в теле здесь с нами около года.

В последнее время Он всегда шутил, что уедет то в Албанию, то в Грецию, то в Турцию, но мы на этот счет, кто бы здесь ни был, кто знает идею Учителя, в жизни не подумали б, что это Он телом уйдет. Но телом Он ушел, а все равно Он духом с нами, всегда и всюду…

Отзывов: 13

  • Здравствуйте!
    Сегодня день рождения Валентины Леонтьевны. Для кого-то это праздник, для кого-то просто дата рождения Сухаревской, но в любом случае — это день рождения Человека сделавшего очень-очень много в Деле Учителя. Он говорил, что: «Нас таких двое — Я и Валя». Верно замечено, что сейчас очень мало говорят о ней, как-то «умалчивается», «забывается» её роль в Истории. Много желающих «идти вперёд», «эволюционировать», производить зонты, присваивать степени, готовить новых учителей… «Дальше» Выше» Сильнее!» Просто олимпийцы какие-то. Красиво говорят, и слаженно, и «по делу», все следуют дорогой Учителя, все одержимы Идеей, закрепляя всё выдержками, цитатами из рукописей …. Их право. А моё мнение, что очень не хватает в этом «порыве», в этих лозунгах, её простых слов: «Да я никто, ничто и звать никак!». Как правильно? Как надо делать? Как идти? Для меня ответ прост: надо так любить Учителя, Его Дело, так выполнять «Детку» как это делала Валентина Леонтьевна. И я «никто, ничто и звать никак!» только ещё и в квадратном корне. Это моё личное мнение, никому не навязываю, никого не хотел и не хочу обидеть, верю, что каждый искренне хочет принести только пользу, только хорошее в Деле Учителя. Просто быть скромнее и не забывать, перед Кем ты стоишь.
    «Кто прошёл все испытанья, закалил себя в дерзаньи
    И хорошее нашёл из плохого, что прошёл,
    И узнал, что значит счастье – человек он настоящий:
    Честный, смелый и простой – каждый должен быть такой»
    Всем желаю счастья, здоровья хорошего.

  • Всё правда, Владимир! Очень радостно на душе от такого созвучия. Меня всегда почему-то поражало, что даже дни рождения у Учителя и Валентины рядом. А Валентина всегда была и останется примером служения Его Идее. Но как все стоящее и некричащее, этот пример сейчас стоит в стороне, и чтобы выявить его ценность необходимо потрудиться, прислушаться, всмотреться.

    Помню, когда-то разговоры были: «Да для вас Валентина Учителя затмила». А сегодня понимаю, ничего кроме зависти за ними не стояло. Она являла собой некий эталон отношения к Делу, если так можно выразиться. Ты глядел на нее и видел, и понимал: все что говорит об Учителе — все в ней есть, до конца, до последней клеточки. А с ее уходом такое отношение уже и в себе пора заиметь. Но как же это непросто…

  • Спасибо.Спасибо,спасибо,спасибо!!!От таких статей и отзывов тепло на душе.И радостно!

Добавить видео-комментарий