Жизнь Валентины. Автобиография

Опубликовано: 19.01.2013 / Автор: / Категория: Свидетельства / Отзывов: 13

 

Здравствуйте!

Сегодня многие факты строгого и трепетного отношения Валентины Леонтьевны Сухаревской к делу Учителя незаслуженно забыты. Чего греха таить, последние годы ее авторитет сознательно разрушали. Часто это преподносилось так, что сейчас, мол, другое время, и оно не требует той стойкости, требовательности, верности. А по-моему, ее отношение к делу и сегодня остается чуть ли не единственным настоящим примером служения, о котором так много говорили. Учитель высоко ценил самоотверженность Валентины, говорил, что она – «моя душа», что «нас двое в Природе».

Именно при Валентине Леонтьевне в Доме здоровья были заложены те основы, на которых возникло и ширилось движение. Особенно поражали ее трудоспособность, строгость, и в то же время огромная отзывчивость, понимание людей. Впереди себя она всегда ставила Учителя, а о себе говорила: «Я ничто, никто, и звать никак».

Предлагаю вашему вниманию автобиографию Сухаревской Валентины Леонтьевны. С целью улучшения читаемости и восприятия разговорного стиля, текст публикуется с небольшими сокращениями и минимальными правками. Особое внимание стоит обратить на особенности употребления союза «где», благодаря чему строка из Гимна «где люди возьмутся на этом Бугре» обретает несколько иной смысл. В диалектах Восточной Украины «где» часто одновременно указывает на место, время и некоторые причинно-следственные обстоятельства.

Полезного чтения. Администратор сайта.

Я родилась в 1911 году 19 февраля. Родители мои: отец – рабочий, кузнец, 1870 года рождения, мать – крестьянка, родилась в 1876 году. Фамилия моя Галущенко Валентина Леонтьевна, место рождения село Шарапкино Ворошиловградской области, Свердловского района, Садовая 178 (это километров 6 от хутора Кондрючий).

Окончила четыре класса сельской школы. Да и то кончала я ее все время так: как только весна, то надо пахать да сеять… Детей нас было в семье 17 человек. Я от этого края десятая, а оттуда – седьмая по счету. Но я не скажу, что у нас не было чего есть. Отец у нас был кузнецом, а мать – крестьянка, она сеяла, пахала, по хозяйственной части много работала. Все у нас было. Отец был честнейшим человеком, за что ему княгиня Юсупова в четвертом году подарила дом. В тот день, как ключи получил, у него родился сын Николай. Правда, в доме ничего не было. Отец принял решение поехать к княгине Юсуповой в Петербург, чтоб она дала помощь для обстановки дома, где она ему отказала. Но зато назначила она ему пожизненную пенсию в размере 100 рублей.

Отца не стало в 25 году, мать ушла моя в 53 году. После ухода отца, мать так и продолжала жизнь крестьянскую: держала лошадь, волов, коров.

У нас в Провалье – был военконзавод, где на 1 мая в 1929 году я участвовала в соревнованиях. Когда я пошла по заезду на скачках, мой конь споткнулся, и я упала. Я потеряла сознание, где на третий день только смогла открыть глаза. Из девчат я там одна-единственная была, где мать всегда меня упрекала: «Если бы ты не была такая лихая, так у меня б и горя б столько не было. Одна ты мне принесла его больше, как все 16 моих детей».

Я всегда слышала бесконечные упреки от матери. Хотя в молодые годы была очень лихая, и никогда мать никого не посылала – только меня. Волов отогнать – она меня будит, по хозяйству что-то – «Где Валя?». На работе я была уже в 25-м году, зарабатывала больше всех мужиков. На стройке работала, где строился завод – сейчас «Партизан», а тогда был «Голицын». Я перевозила –сколько бы ни пришлось – цемента, песка, извести. Страшно меня уважал прораб, он мне все по моим силам давал, но я успевала на все бригады. На собственных лошадях подвозила материал для стройки с путей. Вагоны приходят – и я оттуда возила. Всегда спорилась с прорабом и с конторою, где все мужики говорили: «Ця погана дивчина заробляе бильше всих». Кроме меня никто накладные не проверял.

Сколько я зарабатывала там, я и сегодня не знаю. Все это мать получала. Даже после работы, если кому надо было то ли на станцию, то ли со станции – я и там успевала. Пойду, перевезу, да и заработаю еще денежек. Мама говорила: «Ты этими деньгами сама управляйся». Но зачем? Все отдавалось матери. Когда приезжала домой, она мне поставит еду, сижу на койке, не успею и поесть, как уже сплю. Она или сама подходила, или кого-нибудь посылала смотреть – живая или нет. В каком положении легла, в таком и встала.

Если бы вы знали, как меня боялись ребята – как огня. На шахте многим хотелось со мной познакомиться. Но в это время могло быть мое знакомство с ребятами только через соседа Костю, если я захочу. А так чтобы ко мне кто подошел – да боже сохрани, никогда и ни за что.

Но все это было еще до болезни, до 1929 года, до скачек на военконзаводе… Был хороший у нас быстроходный конь, звали его Киргиз. На всех маневрах, на всех репетициях отличнейше все проходило, но когда я на 1 мая пошла по заезду, он споткнулся, и я упала. Потеряла сознание, привезли меня домой, положили. На третий день, когда я открыла глаза, увидела: сосед Марк Степанович стоял надо мной, мой родной старший брат стоял, стояла мать и плакала, и фельдшер Максим Яковлевич Кулак – очень хороший был человек.

Но у меня в то время в глазах был туман и туман. Я без конца спрашивала: «А солнце сегодня есть? А почему туман?» В 32 году случился первый припадок пилепсии (эпилепсии). Она не дает большого поражения организму, но после нее вялость до невозможности. Поначалу такое бывало раз в год, потом чаще.

В 34 году вышла замуж за старшего ветеринарного работника из совхоза «Калинина». Он сам фельдшер был, а исполнял обязанности врача. После замужества припадки стали чаще. Столько моя мать горя со мной приняла – куда только не возила меня! Все больницы, все села, все деревни, где она могла. И вечный был от нее упрек, что 16 не принесли ей столько горя, сколько я одна. Даже сказать нельзя было: «Мам, я не виновата в том, что заболела». А она мне скорее упрек: «Не была бы ты такая лихая, этого б не получила!»

А работала я учетчиком в совхозе Калинина. И тут бесконечные пошли у меня болезни. Мы переехали на хутор Кондрючий (Боги), купили там себе хату, где я сейчас живу. А болезни все чаще. Припадки кончаются, начинается менингит. А тут еще тромбофлебит, а тут еще радикулит, и все в кучу собирается. Одно не успеет уйти, как другое пришло.

Работала я уже на молокозаводе сливачем. Во время погрузки продукции случилась со мною неприятность, где меня сразу в больницу, и тут же сняли с работы. Дома, если есть кому, подержать меня во время приступа смогут, а если нет никого, то бьюсь до тех пор, пока не закончится он. И окровавленная была, и какая ты хочешь. И с чердака падала, и с веломашины. Где только тебя настигнет, там я и падаю. Эпилепсия не дает о себе знака, неожиданно нападает. А менингит – пожалуйста, я всегда знаю, когда он подступает.

Поехала я на базар, повезла продавать, что там нацепляла. Только въезжаю на рынок, и тут прямо в воротах – хлоп! – и упала. Побежали, сказали моим родственникам (там же их полное Шарапкино), те посбегалися. Приходит одна женщина и говорит: «Никто ей не поможет, кроме одного человека, который ходит лето и зиму в одних трусах. Живет он в Красном Сулине, где он меня спас в жизни». Ну, тут сразу брат взял адрес у этой женщины. Мы поехали туда, а дело было в 50 году, Учитель был уже забран на испытание. Я отказалась от всех микстур, от всех порошков (тогда были порошки, не таблетки).

А болезнь не останавливалась. Я связалась с его женой, сыном и снохою и попросила, что когда Он только явится, чтоб мне об этом сообщили. А тут я уже и в больнице не принимаю уколы, мне все хуже и хуже. И нет покоя никому – ни мужу, ни матери, ни даже кошке.

Организм у меня был такой слабый, что я ничего в руках не держала. Пойду корову доить, подою как-нибудь, стану цыбарку подымать, а она у меня выскакивает из рук, то я ее тяну. А если глечик молока налила, то я – как никого нет, а надо вынести – стану нести, обязательно упущу и разобью. А тарелок сколько я перебила! Спасибо тебе, моя дорогая мамочка, что пополняла. А если б муж мой узнал, сколько я перебила посуды, то о-о-о! Какая там мне жизнь была бы!

Во время припадков обычно никуда не ходила. Но однажды посадили бакшу, и мне надо было обязательно эту бакшу прополоть. Я соседку и прошу: «Никитична! Подоишь корову мою в обед, а я поеду, там всего 10 соток. По-быстрому их потяпаю и приеду». Поехала. Но туда ехать же по обмежку, не по дороге. И тут – хлоп! – меня накрыло. Когда я уже очнулась, была вся избитая, в крови. Идти не могу, пройду пять шагов – и сяду. Жалко веломашину бросить. Посижу-посижу, опять иду.

Мой муж с работы явился, а соседка говорит: «Наверное, горе случилось с Леонтьевной. Поехала с самого утра, и до сих пор ее нет». Он пошел меня встречать. Он знал это место, где я буду. Нашел, он меня там, на обмежку, посадил на веломашину и приволок домой, избитую, где тут же следом – менингит. И этот мне гостинец очень дорого обошелся. При менингите боль бежит по позвонку, бьет в затылок, бьет в виски, и выходишь из строя полностью. Если идут часы, если окна не закрыты, или кто-нибудь шагает по полу – все молотом отзывается в голове. Гарантия – две недели проваляешься. Если все тихо, то четыре-пять дней – самое большее – и я могу уже вставать и работать.

В 54 году получаю я весточку: «Учитель приехал 7 января» (на день рождения Ульяны Федоровны). А тут гостей понаехало, особенно со стороны моего мужа, детей полная хата. Но меня никто удержать не в силах, я только: «Поеду, и все!». А температура выше 40 градусов. Тут у нас на хуторе баптистская «коммуна» была. И эта «коммуна» собирается ехать к Учителю: Пономарев Марк Иванович, Иван Гордеевич Похвала, Парамоновна – его жена, Александр Васильевич Брыжанев и Агафья Ивановна Сенина – и они меня с удовольствием направили в Сулин.

Приехали мы в Сулин, здравствуемся. Учитель знает этих людей, а меня – нет. Я была не молящая, ни в кого не верила, не дружила с баптистами, я в эту комедию не верила. И когда ехала к Учителю, то я и не думала, что Учитель меня сможет принять, такую преисподнюю. И я ему сразу говорю: «Учитель, ты меня наверно не примешь. Я же не молящая, ни в кого не верю. Я своей матери говорила, что если умру, то чтоб попа не было, если буду замуж выходить, то чтоб меня не венчали, чтоб я в этой комедии не участвовала… Я насмотрелась, когда еще девчонкой была, как все это делается. Хотя мать и говорила, что я тебя рогачом заколю – ты многознайка. А я говорю – чем хотите, тем и колите. Сама от нее сбежала». А Учитель говорит: «Дак ты ж чистый сосуд».

И стала я отвечать на Его «Что у тебя?»: да ж у меня, вот, припадки. Посмотрите: и руки побитые, и ноги побитые. Да еще менингит, да еще тромбофлебит, да еще радикулит. Я, Учитель, уже много лет не нагинаюся. Я только приседаю, когда мне надо что-то сделать. А разуваться – я много лет не разувалась. Это было невыносимо для меня стать босою ногой на пол. А Он мне говорит: «Разувайся». Я разулась, Он мне помыл ноги, вывел на снег. Тогда было много снега! Там у них во дворе столик стоял. Он меня кругом столика обвел, и мы зашли в хату.

Вошла, стою, а Он у меня спрашивает: «Как тебя звать?» – «Валентина». «Ну и как?» – «Да ничего» – «А ну нагнись». Я стала нагибаться, а у меня ничего не болит. Я и так, и сяк, и этак – никакой боли! Мне так стыдно стало, даже окружающие заметили, что я была красней рака. Ну, говорю: «Учитель, родненький Учитель, я наверно всю жизнь придуривалась». А Он отвечает: «Да нет, не придуривалась ты. Идем еще».

Он меня повторно повел, и опять уже три раза обвел кругом этого стола, завел в хату, полил мне ноги холодной водой и сказал: «Два раза в день, утром и вечером, мыть ноги. Не плевать, не харкать, глотать, как продукт. Подать бедняку обязательно от своих трудов, сколько ты сможешь, не пожалей. Попроси у всех прощения в своем хуторе, как приедешь домой, не пропуская ни одного дома». А я говорю: «Учитель, да я прожила так свою жизнь, и как будто бы ни в чем не виновата…». А Он мне говорит: «Я тебе сказал», – развернулся и ушел.

Через время приходит и спрашивает: «У тебя мать и свекровь была?» – «Была» – «А как же ты к ним относилась?» – «Хорошо. Покупала, что там надо: чи юбки, чи сапоги, чи черевики, чи платки, я им поровну делила. Учитель, ты меня извини, но у моей матери всегда было больше». – «Ну, а насчет самогоночки как?» – «Учитель, родненький Учитель, да я ее столько перегнала, больше, как московский Центроспирт. Как только какое мероприятие или еще что-нибудь, так тут мох и трава, финка крива». – «Ну, а дети у тебя есть?» – «Нет, Учитель. У меня детей нет. Я сама взяла чужих. Ребята, – братья его – уже позаканчивали институты и работают, в армии были, уже поженились. Сколько я могла, столько и помогала. Отдала все, что смогла. И девочка сейчас, Учитель, у меня есть. Она в институте, в Ростове учится». – «А как ты к ней относишься?» – «Да нехай она вам сама, Учитель, при встрече скажет. Я ж матерью никогда не была, и не понимаю, как это хорошо, а как это плохо – и кричу. Драться-то – нет, я от природы не дерусь».

Пришло то время, поехали мы домой, зашла я с самого края – тогда у нас была одна улица – и в каждый двор зайду, поклонюся, извинюся, попрошу прощения. Для людей это было дикообразно, где сосчитали меня психически ненормальной… Муж ушел с работы, ему уже доложили, что твоя Леонтьевна свихнулася, ходит по хутору, просит прощения. Но он на меня не набросился. Легонько обошелся со мною, знает мою эту тяжелую болезнь, которая вселилась в меня, только спросил: «В чем дело?». А я ему сказала, что так мне сказал Учитель, и я выполнила волю его для того, чтоб у меня ничего не болело.

Утром я его проводила на работу. А у нас раньше не было заезжей дороги на хутор. Мы все сами приготовляли: у нас и мука, и уголь, и сахар свой был. Зимой всё заметало. Только узенькие дорожки, да палки натыканы, чтобы во время пурги не заблудиться, идучи с работы.

Слышу, собаки гавкают. Думаю: «Да кто ж это тут такой?» У нас в такое время года никого чужого не бывает. Вижу, идет какой-то здоровый мужик, на нем надет зеленый плащ, такой уж ношеный, и дубинка в руках. Я подхожу к нему и спрашиваю: «Что вам тут надо в хуторе?» А он мне говорит: «Да вот я проездом, и у меня на билет копеечки нету. Я зашел на хутор попросить». Я говорю: «Подождите, я сейчас». Пришла, схватила что было, и обратно помчалась. Отдала ему. Он так в руку зажал, сказал мне «Спасибо» – и я пошла.

Добежала до калитки и думаю: «А куда ж он пойдет еще?» Оглянулась, но его нет нигде. Налево, направо – никого! И больше я его не видела. Года за три до своего ухода Учитель сказал: «Валентина, потому ты получила, что выполнила все. Помнишь, когда я тебе говорил – нищему подай, так то ж был Учитель». «Да я догадывалась, – отвечаю Ему, – но я у тебя как у Учителя не могла спросить».

Потом я передала Учителю большую благодарность, не сама отвезла, а через Парамоновну. В то время я уже летала, и нагибалась, и все делала, и все переделала, и так далее, и тому подобное. Когда я поехала к Учителю, он получил эту самую дань, которую я передала, и говорит мне: «А твой муж об этом знает, что ты мне передала?». Я сказала: «Нет». – «Так вот что я тебе скажу: ты сейчас же поедешь домой и все скажешь мужу. Или эту дань забери и вези обратно домой».

Я приехала домой и говорю мужу: «Что у меня было – я все Учителю отдала». – «Как? Поезжай, забери!». – «Не поеду! А хотя поеду, но забрать – не заберу!» И за эти средства пошел у нас боевой сыр-бор. Потом он немножечко остановился. Учитель приехал к нам. В совхозе были большие неприятности – на скот напал лишай. Учитель сказал моему мужу: «Скажи своему директору, чтобы он выделил из фонда колхоза 50 рублей и отдал бедному для того, чтобы этот лишай не стал поражать скот. Только с душой и сердцем». Муж сказал директору – тот стал смеяться. Мужу моему было очень неприятно, и он для проверки отдал свои собственные деньги, коль на такие мероприятия у совхоза не нашлось средств. Через время, как будто бы рукой сняло этот лишай с животных. Но муж не признал помощь Учителя. Он говорил потом, мол, я трудился, я их мазал, я их туда-сюда. Даже Учитель спрашивал: «Дак почему же, Иван Михайлович, до сего времени столько лет мазал – ничего не получалось, покамест не попросил Учителя, и не сделал то для дела, что нужно?» И на козе не подъедешь – так стал меня к Учителю ревновать, и тут же за эти средства вспомнил: «Привези их домой, и все!».

А я ему говорю: «Ваня, сколько я трудилась, сама эти средства заработала, твоих же я не брала. Они лежали у нас по отдельному: твои – у тебя, а эти – общие и мои». Так и с хозяйством. У нас был большой сад, одних вишен было 100 корней, да и яблонь столько же. Да пчел 32 колодки было, да ещё и сама работала – без премий ни один год не оставалась на молокозаводе. Так что его средств я нисколько не касалась. Но все равно, он настойчиво требует: «Положи на место деньги». Я сказала: «Нет! Прошу прощения, что без твоего ведома отдала. Да разве тебе, плохо, Ваня, когда я не болею? Ты посмотри, я и нагинаюся, и разгинаюся, и уже начинаю в руках посуду держать, и корову дою, и молоко цежу – я же все делаю. Дак что для тебя дороже – средства или моё здоровье!.. Я бы никогда не посчиталась, если бы это было для тебя. Чтоб я потребовала обратно – никогда. Те средства никогда мне не принесли здоровья. Ты знаешь, что моя мать объездила всех бабок и дедок, и всю медицину, и куда б она только не кидалася, но без копейки её нигде не принимали, где она не требовала их от тебя. Прости меня еще раз, я тебя прошу! Все будет на месте, в особенности, когда будет здоровье. Ты же хорошо знаешь, что я никогда не присяду, не просижу бездельно. У меня никогда не было время на разговоры с женщинами, кроме как «Идем доить коров!»»

Не простил он меня. «Как только поедем в Сулин, пускай он отдаст мне эти деньги». – «Так я скажу тебе, Ваня, все равно эти деньги не заберу. Я давала их в знак благодарности за мое здоровье! Сколько меня лечили – ровно 20 лет! Припадки у меня начались сильные в 34 году. И по 54 год никто меня от них не избавил, кроме Учителя. Прошу прощения, я здоровая. Ни одни средства не освободили от болезни». – «Нет, поехали! Я у сякого-такого-растакого заберу деньги!» – «Поехали!»

Поехали мы с ним вместе к Учителю, поздоровались, и тут началось: «Отдай деньги!» – стал мой муж требовать у Учителя. А Учитель говорит: «Какие деньги?» – «Да вот, она тебе привезла». – «Так она же привезла. Пускай она скажет, чтобы я отдал – я ей отдам. А я у тебя их не брал и тебе я их не отдам». – «Как? Я – хозяин!» – «Совершенно правильно, ты – хозяин, но я же не говорю, что ты не хозяин. Ты – хозяин, но не ты мне деньги давал. Давала жена, ну и пусть скажет!»

Муж на меня, значит: «Говори! Пусть отдаст!» – «А я, Ваня, тебе еще давече сказала: никогда я не верну назад, что кому отдала. Я буду так, как мой дедушка с совестью! Но с бесстыжими глазами я не буду жить и ходить среди народа по белому свету – никогда не возьму!» – «Ну вот, я их не присваиваю, – Учитель говорит, – но только отдам ей». А я стою и настойчиво говорю: «А я их никогда не возьму, потому что я их отдала».

Сколько мы не возились, ни с чем и приехали домой, и он меня опять начинает тормошить: «Привези деньги, я с тобой жить не буду». – «Не живи!» – «Ну, давай разводиться». – «Давай! Я от тебя ничего не требую. В чем стою, в том и уйду, но я деньги забирать не буду». – «Идем в Совет». – «Идем!».

Пошли в Совет. Все люди же знали, что мы жили как жили, и вдруг сегодня разводимся. Написали акт, свидетели, я расписалась, что ничего от него не требую, одела фуфайку старую, платок на голове какой, резиновые сапоги, ситцевое платье – с этим и ушла.

Пошла я к Учителю, а Он мне и говорит: «А кто же тебе давал право разводиться? Это не Учителев поступок разводить людей.» – «А как же я не разведусь? Как же я могу жить в то время, когда муж не хочет меня простить? Зная его жадность, он никогда не простит. Но эти ж средства-то мне здоровье не дали, а ты ж один единственный, Учитель, дал мне здоровье. Его получку я никогда не брала. Он же старший ветеринарный работник в совхозе неплохой, где он за душу государственного скота отдавал сам себя. Никогда его дома не было, кто же эти средства наживал? Я отдала общее и свои трудовые деньги. Никогда их обратно не возьму. Он меня не простит, я вынуждена уйти».

Учитель меня определил в Москву к зам. министру по приборостроению Баркалову Алексею Петровичу. У него случилась неприятность со здоровьем, он болел Паркинсоном, и я за ним ухаживала. Моей приемной дочери надо было еще два года доучиться там, и я должна была заиметь эти средства, чтобы квартирой ее обеспечить, равно как и всем остальным. Все это я выполнила до точности.

И в один день присылает Учитель письмо: «Валентина, мы едем с Яшкой (сыном Учителя) получать машину в Горький. Я тебя прошу приобрести масло СУ-2 для «Победы», хотя бы килограмм 20-30». Ну, я и постаралась. Были мы в Елино на даче. Поехала я в Подольск, зашла в лавку, где продают нефтепродукты. Масло СУ-2 есть, а брать его не во что. Спрашиваю: «Как же мне быть?» А мне заведующая этой лавочки и говорит: «Идите на рынок, там деды продают банки всякие». Я пошла на рынок да три штуки взяла по 20 кг – это 60 кг. Да они ж-то, эти банки, возле дедов-то не стояли. Пока они сходили домой, пока принесли их – время ушло. Я пришла в лавку, а заведующая ушла на перерыв. Пришлось ждать. После перерыва она мне налила в эти банки СУ-2. А шофер меня-то не берет – горючее, огнеопасно!

Пришлось мне зайти к другому шоферу, подъехавшему на остановку и говорить: «У меня вот три банки, я тебе за каждую плачу два рубля, довези меня в Елино, а там я как-нибудь досунусь». А он говорит: «Не положено». – «Ну, ладно, вместо 6 рублей, я тебе плачу 7 рублей!» Ну, он и согласился, привез меня в Елино, помог даже, ссадил меня. И я иду, а идти мне больше километра. И я пронесу одну банку, вертаюсь за другой, и так я дошла до дома, на эту дачу. Как я прихожу на дачу, встречает меня Алексей Петрович со своей мамой и на меня полное ополчение, что я очень много потратила время на покупку для Учителя масла СУ-2. Я им задаю вопрос: «А кому же я это все брала? Себе? Родственникам? Я же это для Учителя по телеграмме все купила. Они ж получают машину в Горьком и заедут за этим маслом, где его в это время нет нигде». Дело было в 57 году.

Ну, здесь как раз приехала моя приемная доця, и там женщина Марья Матвеевна, они слышали нападения на меня за то, что я потратила много времени. Получивши машину, Учитель на третий день заехал за маслом, и они ему рассказали. Приехал Учитель домой и дал мне телеграмму, чтобы я ехала из Москвы. Я приехала сперва в Сулин, а потом меня Учитель послал, чтобы я попросила у своего мужа извинение и перешла к нему жить, если он меня простит, что и получилось. А он уже женился, неоднократно. Но когда согласился, тут же сказал подруге и она уехала.

Прошло не больше месяца, мой муж мне заявляет ультиматум, чтобы никакой ивановщины и его дела тут не было. Я говорю: «Как?! Здоровье – хорошо, а дело его – нехорошо? Да для меня это дело является святостью, для меня Учитель – муж, брат, мать, отец и Бог, по делу моего здоровья». А он мне встречный вопрос: «А кто же я как Иван Селиван?» – «Ты мой муж. Я ж не могу тебе отдать то должное, что отдаю Учителю по делу, по послушанию, по выполнению его Идеи, найденной в Природе. Ведь у меня не было ни одного припадка, ни менингита. Я лето-зиму купаюсь в копанке, в речушке. Так теперь что, опять мне вертаться к своим этим неприятным болезням? Никогда и ни за что!» – «Уходи!» – «Уйду».

И тут начинается сыр-бор, всякие суды. Выгнал он меня, но здесь по суду мне выделили кухню летнюю, и я в ней жила. Потом он начал всякую глупость делать: то ее разваливать, то травить пищу, прочие неприятности. Где я бросила это все и ушла из дому к своей сестричке. А в это время мне уже надо было отстаивать свое жилье, где был оформлен суд, и судили меня ровно 15 лет. Все делили это самое имущество.

Но я всегда ездила к Учителю. Как Учитель едет в Москву, всегда меня приглашал. В одно прекрасное время я в суде говорила истинную правду о том, что меня Учитель восстановил, поставил на ноги моё здоровье, за что меня заперли в психиатрическую больницу, у меня и документ есть. Это было в 60-х годах. Вышла я из психиатрической больницы, у меня ничего нет, и на работу меня нигде не берут, как касается дела подписки психбольницы. А жить-то чем-то надо. Дали мне вторую группу без права работы.

А в это время Учителя забирают на четыре года в психиатрическую больницу. Забрали его в Бобренцах Кировоградской области, потом перевели в Одессу, из Одессы перевезли в Москву, из Москвы – в Казань. Из Казани его передали в Новоровенецк, где я поехала с Брыжаневым Сашкою его навестить. А Он кричал из двора больницы, изолирован был: «Валентина, спасай!» А чем я могу спасти? Ничем. Прошу своих ребят: «Давайте, как-то, что-то, общими силами…» Помогли во всем. Эта помощь от нас упиралася в средства. Когда сосредоточились маленькие средства, то я пошла к заведующей психиатрической больницы и хотела ей дать конвертик. По своему, может быть, и незнанию, но у меня ничего не получилось, она так орала на меня и сказала, что сейчас же придет милиция. Я оттуда ушла и у работников психбольницы узнала ее адрес. Рано утром я приехала на Первогуховскую к ней на квартиру. И здесь стала ее просить-умолять, очень долго ее умоляла. А она все интересовалась – кто я такая? Я сказала, что сестра жены, что она больная женщина и некому иметь ходатайство, хотя есть и сын. Ну, в процессе разговора я маленькое свое дело сделала, Ему там стало чуток полегче… Стали свободно к нему ездить на свидания, передачи принимать, до тех пор, пока и не выпустили его с больницы.

Учителя освободили из этой больницы, когда и я была освобождена – мы как-то одновременно вышли. Он был еще в Казани, а я была в Бирюковской психбольнице за свое поведение, что я поступила так: бросивши дом, бросивши хозяйство, которое наживалось годами. Но когда у меня решили брать пункцию спинного мозга, то сестра моего мужа поимела ходатайство за меня, чтобы не брали пункцию. И сказала она моему Богом данному зятю. Хотя у меня своих детей не было, но все равно, он пошел в защиту меня, и пункцию не брали. А повезли меня на консультацию в Ворошиловград к профессору Первомайскому, где там было очень много врачей – 11 человек меня консультировали во главе с профессором. Я им все рассказала, что я была 20 лет больная, что я на скачках получила эту болезнь, где мне Учитель дал свой совет и уже я много лет не имею ни одного припадка. Рассказывала я стихи Учителя, рассказывала метод Учителя, и никто на меня не обратил внимания, и говорила им, что у меня никакой болезни нет. Именно за это дело муж меня и не простил, выгнал из дома. Я просила, чтобы мне дали такую справку, чтоб я могла поступить на работу, потому что я не привыкла всю жизнь чьей-то помощью пользоваться. Я люблю сама зарабатывать, чтоб свободной быть от всех и всего.

Ну, они мне пообещали, и прислали 2-ю группу без права работать, где я опять остаюсь ни с чем. Пойду поступать на работу – принимают, покажу документы – не принимают. Потом каким-то путем меня взяли сторожем в ночное время, и с тех пор я пошла работать. Дежурила я в яслях в городе Свердловске Ворошиловградской области, потом 12 лет санитаркой ночной в поликлинике. Откуда я пошла на пенсию. И сейчас я нахожусь на заслуженном отдыхе, получаю 57 рублей. Получала 50, но мне добавили. Спасибо, мне хватает. Да я не имею ни в чем никакой нужды: хожу босая летом и зимой уже 33-й год, две рубахи не имею – у меня одна. 108 часов в неделю я не кушаю – поэтому всего вполне хватает, еще и остается. Никогда не обижаюсь и не жадничаю, что чего-то нет.

Потом приехал Учитель, уже его освободили из Новоровенецка после повторного отбывания. А тут пошли суды, с Хутора меня гонят, мол, я обезобразила хутор, что купаюсь и хожу босая, и общественным судом меня загоняют на Север, заставляют просить у всех прощения. Где я стояла, просила прощения – и сейчас не знаю, за что я просила, как будто бы ничем никому не обязана, но просить – просила прощения. Все суды нашей области пересудили меня – в Ровеньках, в Краснодоне, в Свердловске – по все той же причине: делят да никак не разделят нас с мужем, на личных делах. Сюда подключился его один родственник, потом второй, нагрелись от него. И все мы судимся. Но по правде, я ведь имею права на равную часть, как никак 30 лет с ним прожила. Вновь суд, опять откладывают дело для разбора, чи Бог его знает, чего они там делают. Когда мой муж умер, то судили вновь: и в районе, и в Ровеньках, и в Ворошиловграде, и бедному Учителю на несколько судов пришлось выезжать. Судят-судят – опять не получается. Все те, кто здесь не сеял, ни пахал, урожай хотят собирать.

Да так мне надоело все это, и судья говорит: «Вы должны заплатить 600 рублей». А у меня-то их нет. Когда со стороны люди говорят: «Леонтьевна, да отдай ты им, будь они неладны. Сколько ж это можно еще судиться?» Ну, заплатили, я им выплатила 600 рублей, и стала я здесь полноправной хозяйкой, в своей хате. Приезжает сюда Учитель с Ульяной Федоровной, своею женою, и говорит: «Нужно вот здесь, на этом месте, построить Дом для народа».

Ну, построить, так построить, стали думать – а как? Начало было такое. Сюда присоединил Учитель Пономарева Марка Ивановича, у них наличных денег было 500 рублей, и сюда же переехал Барабанщиков, у них было 300 рублей. В поликлинике я работала на две ставки – когда на замене, а когда, по совместительству. У меня там выходило когда 120, а когда 130 рублей. Еще у Марка Ивановича Пономарева было много картошки семенной, где пришлось нам брать договор в совхозе и сажать эту картошку, чтоб было на что строиться.

Ну, у Пономарева были еще пчелы да корова. Да и у меня уже выросла корова, отелилася, одоилася. Мы жили за счет коров – покупали на жизнь продукты, остальное шло на материалы для дома. Осенью выросла у нас хорошая картошка, мы ее продали. Строили я да Марк Иванович, и еще один наемный рабочий. В выходные дни я ходила и просила людей, чтобы помогли нам, где не отказывали в этом люди, спасибо им. На всякий материал у меня есть документ. Без документа я ничего и нигде слева не брала, все-все оплачено, все сделано как надо. Когда уже дом был достроен и выведены стены, и надо было нулевать потолок – не знаю, может еще где так есть, но у нас на хуторе приглашаются люди, те, кто помогает без всякого возмездия, что было и сделано.

Но я должна сказать, что те люди, на которых я надеялась, кто близкий был с Учителем – никто не пришел, за исключением Матлаева Петра Никитича с его женою и сестрою. Я думала: «Господи, ну на кого же надеяться? Как будто бы во вчерашний вечер всех обошла, и все пообещали, а сегодня нет ни одного человека. И вдруг встречаю одного парня: «Я приду». Другого, третьего… И собралось их 8 человек, где я всегда их вспоминаю и благодарю. Благодарности нет конца и края, и это дело так воздвигнули, как никогда, и этого забыть невозможно. А если я смогу забыть, так бесчеловечно это будет.

Дом построили очень быстро. В семьдесят первом – первый акт, первое число, первое заседание исполкома, все по первому числу было уделено властью. Мы начали работу в конце мая, а на первое января Дом уже был готов. Уже в первых числах 71 года Инвентарьбюро взяло его на баланс.

Когда Дом закончили, я подхожу к Учителю и говорю: «Учитель, уже Дом построен, можно мне перейти жить в этот дом?» Учитель на меня так посмотрел и прошел мимо – ни одного слова не сказал.

В этот Дом столько вложено труда: мы – я, Марк Иванович и этот наемный как основные, а все остальное – Петро Никитич Матлаев: все железяки, вся электрика, где была перестилка пола, он с Марк Ивановичем не отошел, все «от» и «до» сделал. И поныне он не оставляет этот Дом. Будь то канализация, будь какой-нибудь домашний недостаток бесконечный – безупречно, без всякого разговора он придет и сделает, за что он никогда не старается получить какое-то вознаграждение за его безупречный труд.

Забирают Учителя в Новошахтинскую психбольницу. Это произошло очень просто. Учитель ехал в Москву. С Ним ехали я, Петро Никитич Матлаев со своею женою. Поезд остановился, стянули Учителя с поезда. Так мало того, что стянули, да эти самые блюстители порядка в спину били и тащили. Наутро его выпустили, и он пошел домой. И тут же во второй половине его забрали из дому. Мы поехали его искать, и нашли его в Новошахтинской психбольнице, где были крайне жестокие условия для него – жестче быть не может. Даже зимой, когда порвалися трубы отопления, он лежал в единственных трусах на этой коечке. Ему было там холодно, и я повезла ему одеяло. Они приняли одеяло, но укрыться ему ни разу не дали.

И дошло уже до того, что Он гибнет, сердце работает с перебоями. Где пришлось умоляюще просить Его забрать под расписку. Но без главврача Ростова ничего не получалось. Туда ездили неоднократно Брижанев Александр Александрович и Матлаев Петро упрашивать Никагосову, чтоб она разрешила хоть на один день забрать Учителя под расписку домой, но не давали.

А потом отдали. Когда привезли домой, Он не поднимался. Мы его выводили на улицу, обливали водой, температура была выше градусника, и как-то мы его за ночь поставили на ноги. Всю ночь: на улицу – домой, на улицу – домой. Отходили Его, где Он давал завещание, где и как его похоронить.

Я вам расскажу как. «Если я умру этой зимой, поставьте меня под яблоней и обливайте водой, чтобы я замерз. А если, летом – положите меня. Яма чтоб была вырыта возле Ульяны Федоровны. И не ложите меня, а поставьте меня в яме». Ну, мы, сколько нас было, мы никогда б в жизни не поверили, что это такое зло может случиться, чтобы Учитель ушел.

Но когда Учитель наш, как бы сказать, воспрянул духом, – сердце его стало работать нормально (а то ведь совсем останавливалось) – то он послал меня за врачом. Где они, врачи, никогда не думали, что он есть в живых. А врач как приехал, да еще вместе с Учителем пил чай.

Ну, здесь опять же Учитель, стал ездить в Москву потихоньку… Клиенты, те, которые восстановили здоровье, приезжали к Нему. Он же добивался этой цели, чтоб людям жилось легко и хорошо. Куда мы не поедем: в Ростов поедем – обещают, в «комсомольскую редакцию» города Ростова – обещают. А писал Он свои тетради, умоляюще просил, чтобы напечатать. Они возьмут, пообещают. Мы поедем с Учителей, а там нигде ничего нет. Забирает, опять в другую редакцию идет. И так ездили-ездили – ни одна ростовская редакция не приняла его трудов. Пришлось ехать с этим в Москву.

Ушаков ему многое обещал, он жизнью и здоровьем своим был обязан Учителю, клятвенно обещал помощь, но ничего не сделал. Куда только он не обращался. Много было тех людей, которые раком страдали, и в свою очередь выполняли Его Идею, стали здоровыми. Хорошо знаю, что принял эту тетрадь для печати Борисов из онкологии, это я хорошо знаю. Он сказал, что мы рассмотрим дела, карточки и т.д.

Но никто ничего не мог сделать. Только запретили, чтобы Он никуда не ездил и не занимался своими практическими найденными в Природе делами. Власти сделали нападение на Него. На своей родине, в селе Ореховка Ворошиловградской области, Он отметил 25 апреля 78 года – день рождения выхода в Природу. Где там было множество хуторян и приезжих из Москвы – и взрослых, и детей. А на следующий год запретили. Приехали люди и не 10, и не 20 человек, а больше 200. Но вся областная милиция оцепила хутор и не дала ему отпраздновать 25 апреля.

И тут же потребовала с него расписку, чтобы Он никуда не ездил и к нему никто не ходил. А мне сказали, чтоб Его тут не было: «Кто он такой?» Ну, я ответила: «Ну, как же так? Жена, когда уходила, просила, чтобы я за ним ухаживала (Ульяна ушла в 74 году). Вы убейте меня, расстреляйте меня, повесьте меня. Вы меня знаете – я тут работала, я тут родилась, вы меня награждали, но я никогда не позволю, чтобы 82-летнего выгнать из Дома. Не потому, что у него хата есть, а потому что надо еще и присматривать за ним. И до свиданья». И ушла.

А прописывать – не прописывали. Не разрешали. А для того чтобы имел право тут жить, мало того, что прописаться, так еще надо и расписаться со мною. А когда расписали и прописали, дают ему условие, чтобы он был только возле двора, но дальше никуда! Учитель говорит Бабушкину: «Да почему вы Меня не проверите, какие я нашел качества в Природе за свои прошедшие годы?». И такой Учитель был возбужденный. А они разговаривать с ним не хотят: «Вот, распишись, чтобы дальше 30 метров от ворот – ни ногой!»

Когда они уехали, так Он плакал и говорил: «Оставить это я не могу – погибнет весь народ всего мира. А понять Меня никто не хочет. Куда же Мне бедному деваться?!» Потом вышел в сад, стал под яблоней и просит, я слышала это: «Матушка Природа, ты моя родная. Да ты же Меня родила, ты же Меня и поставила на этот тяжелый путь. Да освободи же Меня от всего этого хоть на час, хоть на минуту». Слеза за слезою у него лилась, где я ушла, я не могла видеть его такие тяжелые страдания и эти слезы. Потом Он мне сказал: «Я ее умолил. Она ответила: «Ты будешь в покое, а сделаю я все сама»». И после этого Он прожил в теле здесь с нами около года.

В последнее время Он всегда шутил, что уедет то в Албанию, то в Грецию, то в Турцию, но мы на этот счет, кто бы здесь ни был, кто знает идею Учителя, в жизни не подумали б, что это Он телом уйдет. Но телом Он ушел, а все равно Он духом с нами, всегда и всюду…

комментариев 13

  • «Оставить это я не могу – погибнет весь народ всего мира. Да освободи же Меня от всего этого хоть на час, хоть на минуту» — какую же неподъемную тяжесть и ответственность взвалил на себя Учитель и не мог не делать, не мог не нести…ради людей, ради будущего, ради Жизни на Земле..

  • Разве это возможно — предать незаслуженному забвению заслуженного человека? Никогда! И свидетельство тому — эта статья. Не может сумрак затмить свет, не под силу ему это. А Валентина — ясная звездочка. При жизни была таковой и после ухода телом светить не перестала, потому что то, как она жила и есть свет немеркнущий. Это не забывается, так как такой образ жизни будет востребован всегда. Востребован теми людьми, для которых понятия «честь», «верность», «достоинство», «преданность», «самоотверженность», «стремление к правде-истине», «любовь и справедливость», «стойкость до последнего вздоха, до последнего биения сердца» и т.п. — не пустой звук.
    Сумрак базируется на невежестве людей. Когда человек в силу каких-либо обстоятельств не может (или не хочет) отличить правое от левого, белое от черного. Но когда проснется люд честной, прозреет, тогда бойся ворог хитромудрый: быть тебе изгнанному из жизни.

    Всю неправду прочь с дороги!
    Не нужна она в Природе.
    Порождает недоучек,
    Проходимцев, белоручек,
    Жадность к личному богатству.
    Прочь ее! Чтоб было братство!!!

  • Спасибо, Админ, за статью. Счастья тебе, здоровья отменного, дальнейших творческих успехов.))

  • Валентина Леонтьевна — как часть Идеи. Собственно, с Учителем не пришлось свидеться, а вот с Валентиной Леонтьевной посчастливилось. Она принимала. Спасибо ей за её Подвиг.

  • Ну и расскажите подробно о приеме. Это войдет в историю если не слабо

  • Спасибо Админу за статью! Счастья тебе, здоровья и дальнейших успехов в этом труде. Свидеться с Валентиной Леонтьевной не пришлось, знал её только по статьям из «Советсткого спорта» и др. конца восьмидесятых годов. Когда в первый раз приехал в Дом Здоровья, ещё не знал, что она ушла и когда читал её завещание (тогда оно ещё просто висело на стене в зале) плакал как ребёнок…. Валентина Леонтьевна — самый яркий пример служения Делу Учителя. Низкий поклон. Присоединяюсь к отзывам Нади и Валеры Жарова. Желаю всем нам иметь такую веру, любовь, терпение, простоту и преданность, какие были у Валентины Леонтьевны!

  • Здравствуйте, Admin! хотелось вас назвать по имени и отчеству, но не знаю. Большое спасибо за вашу работу и опубликование статьи о жизненном пути Валентины Леонтьевны Сухаревской! И как это вовремя бывает, когда мало кто в Доме Здоровья о ней говорит, вспоминает ее труд и дело Учителя. А ведь она очень многих людей принимала, поправляла здоровье и наставила на путь жизни своим советом и видением чужой беды. Всегда примет человека с душой и сердцем, также его и проводит. Завтра ей уже было бы 102 года. Мы помним ее руки, любим и поздравляем живую среди живых!

  • Желаю вам счастья и здоровья крепкого природного!

  • Отвечаю на просьбу Михаила написать подробнее о массаже:

    ПРИЕМ И МАССАЖ ВАЛЕНТИНЫ ЛЕОНТЬЕВНЫ СУХАРЕВСКОЙ

    ПРИЁМ

    ПРИЕМ ПРОВОДИТСЯ ТАК, КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ ПРИ УЧИТЕЛЕ

    1. Кладет на кровать, на спину: “руки по швам”. Если стоя принимает, держит за пальцы рук.
    А) «смотри в голову, сердце, легкие, живот»
    Б) тяни воздух до отказа и проси: «Учитель, дай мне мое здоровье, проси три раза громко и чётко».
    2. Принимает как Учитель на кровати, одна рука на голове, другая — за кончики пальцев ног (ноги вместе)
    3. – Встань, держит за руки, разминает пальцы.
    4. Обливает полностью обнаженным 2-я ведрами:
    1-е ведро снизу вверх на грудь, немного лицо;
    2-е – «повернись» — как бы сверху вниз, но не прямо, а выплескивая на голову сзади.

    СОБСТВЕННО МАССАЖ

    5. Человек ложиться вниз лицом на коврик. Она спрашивает: «Не было ли переломов и операций?»
    6. Можно вытереть полотенцем
    7. а) Разминает с конечностей ног, с пальцев ступни, голени, икры, коленные суставы, четырехглавые мышцы бедра и бицепсовые (двуглавые) мышцы бедра
    б) И еще раз то же самое делает только вниз;
    Работает не только пальцами, но и всеми руками, можно сказать, помогает и всё её тело.
    Пальцы как бы охватывают, даже обхватывают всю мышцу, до сухожилия и входят в мягкие ткани плавно, уверенно и твердо до кости.
    8. Встает на икры ног двумя ногами и идет по ногам вверх к ягодицам. «Подтяни колени». Ходит аккуратно переставляя (нога к ноге) ступни ног по пояснице, ягодицам, затем назад вниз по ногам, коленям, икрам. Колени здесь можно подтянуть вверх, чтобы не было больно при прямом давлении кость на кость.
    9. Переворачиваться
    10. Согнуть ноги, держит за ноги, 3 раза их сгибает до живота как лягушонка.
    11. Разминает снизу вверх, начиная с паха, живота, прямо пальцами залезает вглубь живота. («Если живот мягкий – то всё в порядке»)Берет руками каждый орган, до которого достает.
    12. Разминает грудь по лимфоузлам, шею, двигает из стороны в сторону пищевод и кадык. Разминает за ушами
    13.Долго работает за теменем и задними мышцами головы, массирует кожу головы. Разговаривает с человеком.
    14. Залезает в глазные яблоки большими пальцами снизу, а указательными – сверху как бы выдавливает глазные яблоки. Так несколько раз. Многие кричали (у Валентины глаза были её конёк) Многие побросали очки.
    15. «Встань. Руки вверх, дотянись до полу». Всё

  • Желаю много радости и хорошего Здоровья, которое имеет наш Учитель!

Добавить видео-комментарий